Рейд 110
Разбирая вещи после ремонта, Ольга Юрьевна Осипова, работник Саратовского государственного технического университета, открыла толстую папку, где хранился старый альбом с фотографиями и газетными вырезками бабушки Лидии Александровны Никитиной, полковника медицинской службы, заслуженного врача Российской Федерации, участника Великой Отечественной войны. Из альбома выпали склеенные в виде блокнота листочки, исписанные аккуратным почерком. Оторваться от них было невозможно.
Лидия Никитина (1899-1996) окончила Саратовский медицинский институт, училась у таких известных в стране профессоров, как Василий Разумовский, Николай Стадницкий. В альбоме есть уникальные фотографии с наставниками, сокурсниками на занятиях. По распределению шесть лет работала врачом на Урале, потом научным сотрудником в Нижневолжском НИИ общественного питания и гигиены в Саратове (ныне НИИ сельской гигиены), создавала диетстоловые на заводах Саратова и Волгограда. В 1936 году по состоянию здоровья переехала в Крым. Здесь и застала ее война. Лидия Александровна описала самые драматичные события первых месяцев войны в Крыму. Это еще один эпизод, еще одно бесценное свидетельство очевидца и прямого участника истории, мимо которого нельзя пройти. Мы ничего не добавили к ее рассказу, дошедшему до нас эхом прошлого.
Начальник царского дворца
«До войны я была сугубо гражданским врачом, военную науку нам не преподавали, стратегии и тактики не знала. С 1936 года работала в Крыму заведующей первым отделением санаторного комбината имени Сталина, расположенного в бывшем царском дворце Николая II в Ливадии. Сейчас этот дворец известен всему миру тем, что там, в Ливадии, в феврале 1945 года проходила знаменитая Ялтинская конференция глав трех великих союзных держав — Сталина, Черчилля и Рузвельта.
В день объявления войны среди больных поднялась ужасная паника, все мужчины бежали ко мне с военными билетами, кому нужно было уезжать в первую очередь, а кто мог бы еще подождать, но все хотели немедленно уехать. Не разбиралась я тогда в этом деле, а решать нужно было срочно, не хватало машин, которыми отправляли больных на Симферополь. На следующий день Ялтинский военкомат мобилизовал меня, как и других врачей, и мы начали разворачивать госпитали. Я вначале организовывала госпиталь на базе своего отделения.
Немцы вскоре стали бомбить Крым с воздуха, не пропускали в море ни одного катера, ни одной лодки. Люди дежурили сутками на крыше дворца, гасили зажигательные бомбы. О появлявшихся подводных лодках сообщали в штаб. Когда немцы бомбили, люди спускались в бомбоубежище, которое нам не пришлось строить — под дворцом с царских времен остались добротные ходы с выходом к морю.
Как немцы хозяйничали в Ливадии, я узнала потом, после войны, из газеты, присланной мне в ответ на мой запрос как бывшего депутата Ливадийского поселкового совета.
Приказ не выполнили
В июле 1941 года я была откомандирована в качестве начальника эвакуационного госпиталя №3541-51 Крымской армии. Госпиталь развернулся на базе санатория «Харакс». Раненые прибывали, а хирурга в госпитале не было. Я с молодым врачом Мелкумовым обрабатывала поступающих раненых, и сама ампутировала ногу в голени у молодого солдата, иначе бы он погиб. Он выжил и был отправлен со всеми ранеными при эвакуации госпиталя. В дальнейшем хирурга я получила, но он жутко боялся бомбежки и при эвакуации с госпиталем не поехал.
В ноябре был получен приказ №51 Крымской армии: срочно эвакуировать раненых и больных на теплоход, который последним отходил из Ялты. Потом надлежало и начальнику госпиталя, и комиссару, и врачу-хирургу прибыть на теплоход. Представьте мое положение. Как можно было оставить беззащитный персонал госпиталя на растерзание немцев? Быстро собрали партийное собрание госпиталя и решили людей не бросать, а идти на Севастополь. Если не дойдем, то будем партизанить. Оставалась у меня одна большая машина, остальные разбомбило за это время. Взяла еще повозку с двумя лошадьми, ведь уходили без вещей, с одними рюкзаками за плечами. Нас было 34 человека.
Мы выехали вечером, так как днем немцы очень сильно бомбили дороги. Добрались мы до Алупкинского дворца, а в это время, как выяснилось позднее, немец уже входил в Симферополь. Телефонная связь еще не была прервана. Комиссар позвонил в Ялту, а оттуда ответили, чтобы он и начальник госпиталя, то есть я, срочно вернулись на теплоход. Узнав об этом, наши люди молили не покидать их, и мы с комиссаром решили не возвращаться. Правда, комиссар очень колебался, он был, по-видимому, менее жалостливым, чем я, или более дисциплинированным в выполнении приказов. Решили идти дальше, хотели позвонить, чтобы сообщить о своем решении, но телефонная связь уже не действовала. На рассвете, пока немец притих, мы двинулись дальше. Подойдя к Малахову кургану, увидели вырытые траншеи и в них солдат, они нас пропустили. Перед Севастополем нас догнал на своей служебной машине второй секретарь Ялтинского горкома партии. Он сообщил нам ужасную весть: немец торпедировал с воздуха отплывший из Ялты теплоход, на котором находились врачи, раненые, администрация города и партийные работники, тот самый теплоход, на котором должна была находиться и я с комиссаром.
Под турецким флагом
До Севастополя мы добрались с трудом, так как немец не переставая налетал с воздуха и бомбил. На ночь мы расположились в разбитой школе на голом полу, а мне сотрудники откуда-то притащили железную кровать. Всю ночь не спали, прожектора прорезали небо, и бомбежка продолжалась, но, правда, уже реже.
Зато утром началась усиленная бомбежка. В течение трех дней мы находились в распоряжении Севастопольского санитарного отдела. Здесь ко мне присоединили еще около ста человек — медсестер и санитарок из госпиталей Южного берега Крыма, которых побросали начальники госпиталей, уходя по приказу на теплоход. Люди шли пешком и добирались до Севастополя как могли. Мы с комиссаром и с нашим начальником продовольственного отдела должны были и накормить всех людей, и устроить дальнейшую эвакуацию на теплоход «Украина», который тоже по стечению обстоятельств последним уходил из Севастополя.
Самое тяжелое было сесть на этот теплоход, когда сотни обезумевших людей в панике по двум доскам вместо трапа, толкая и пихая друг друга, старались попасть на теплоход. Многие не доходили, падали в море, а кто-то вообще от страха бросался в воду и погибал на наших глазах. В воздухе стоял душераздирающий крик. Эвакуировали тогда и Севастопольский госпиталь, в основном тяжелых раненых на носилках. Столько было людей, что приходилось только стоять, плотно прижавшись друг к другу. Отплывала «Украина» под ужасной бомбежкой поздно вечером. Немного отошли от берега, стало тише, и теплоход шел в дальнейшем под турецким флагом.
Дошли благополучно до Туапсе, где мы высадились с большим трудом. Поступил приказ направиться в распоряжение санитарного отдела Северо-Кавказского военного округа в город Армавир. Расположились мы на привокзальной площади Туапсе. Дня три не могли достать вагоны, чтобы поместить всех своих людей, а их было 110 человек. Надвигались холода, пошел дождь, а мы — на открытой площади и без теплых вещей.
16 ноября 1941 года все люди были доставлены мной и комиссаром в Армавир. Там нас помыли и накормили. Мой эвакуационный госпиталь №3541-51 был расформирован, люди направлены в различные воинские части, а сама я была откомандирована в МЭП-90 (местный эвакопункт), где работала членом Военно-врачебной комиссии округа».
Медсестры и раненые назвали эвакуацию госпиталя «рейд 110». Дальше Лидия Александровна описывает вехи своей работы.
Звание «Любимый доктор»
«Как член военно-врачебной комиссии я часто разъезжала по госпиталям Кавминводской группы войск, а их было около 40. А в это время без конца спускались свыше дополнения и изменения к основному приказу №336, и все их нужно было доводить до госпиталей. Огромную работу проводили тогда знаменитые хирурги, профессора Гнилорыбов и Богуш, профессора-терапевты Пинкославский и Нежебицкий и другие, и как много они сделали своими консультациями. Работали с 8 до 24 часов.
Летом, когда немец наступал на Кавминводскую группу войск, базу эвакогоспиталей, было приказано МЭП-90 эвакуировать в Ереван. Только доехали до Нальчика, срочно отозвали начальника с комиссаром, так как не все раненые были эвакуированы. Они возвращались в город с одной стороны, а немцы уже входили с другой. Врачи, которые тогда оставались в городе, своих больных не покинули, организовали три больницы Красного Креста, и в них разместили тяжелораненых советских солдат и офицеров. Однако больницы долго просуществовать на глазах у врага не могли. Многие жители стали укрывать в своих семьях раненых. Это был большой гражданский подвиг советских людей, не испугавшихся фашистов. Временно в должности начальника МЭП была оставлена я, как секретарь партийной организации, и была им до 1946 года.
С большими трудностями следовали дальше — народ отступал по всей дороге, без конца старались отобрать у меня машины, но я доставила все же в полной сохранности и людей, и имущество в город Орджоникидзе. Дальше мы следовали через Баку в Ереван. В Армении также обслуживали группу госпиталей. Приходилось встречаться с очень тяжелыми больными — с челюстными, полостными ранениями. Иногда хотелось плакать, видя их мучения. Но встречались и такие люди, например, в инфекционном госпитале, которые сами себя заражали, поедая с хлебом испражнения дизентерийных больных.
Работа в военно-врачебных комиссиях была очень трудной и ответственной, нужно было очень тщательно подходить к комиссованию раненых, возвращать их на фронт для дальнейшей борьбы с фашистскими захватчиками. Мною было освидетельствовано более 40 тысяч человек, проведено несколько сот обследований госпиталей. Это не голословно — так отмечено в одном из приказов МЭП-90».
Военврач была награждена орденом Красной Звезды, орденом Отечественной войны, медалями «За оборону Кавказа», «За Победу над Германией» и другими. После окончания войны полковник медицинской службы Никитина была откомандирована в Кисловодск для налаживания работы в санатории Министерства обороны СССР, где трудилась более 30 лет заведующей отделением. Среди ее пациентов, укреплявших здоровье, был маршал Георгий Жуков и другие видные военачальники, партийные деятели тех времен, космонавты, писатели. В 1976 году она вернулась в Саратов, к детям и внукам. До последних дней жизни Лидия Александровна получала огромное количество писем — к праздникам по 70-80! — от своих коллег и благодарных пациентов. «Верим, будет установлено звание «Любимый доктор», — написано в одном из писем от кисловодских врачей. — Вам оно уже присвоено вашими пациентами».
