Про брянское перемирие, немецкий плен и «стартер» для сердца
Долгие годы филологи и историки бьются над вопросом: кто же был прототипом Василия Теркина? Автор поэмы Александр Трифонович Твардовский называл несколько фамилий, с которыми связаны некоторые сюжеты поэмы. Но все же Василий Теркин — это собирательный образ сражающегося народа. В герое Твардовского ветераны узнают своих однополчан. Не раз от них приходилось слышать: «Был у меня товарищ, этакий Василий Теркин...». И начинают рассказывать о бравом бойце, заводиле, балагуре. Обычном человеке из народа, каких много. Настоящем герое, которого отличают скромность и простота, который как будто стесняется своих подвигов, говорит о них как о рядовом событии. Черты теркинского характера мы увидели и в жителе Ртищевского района, ветеране Великой Отечественной войны Михаиле Тихоновиче Теселкине.
Слушать увлекательные рассказы ветерана можно бесконечно долго. «А знаете, мы ведь с фрицем мирно жили», — удивляет он собеседников. И рассказывает курьезную историю, свидетелем которой был.
— Я тогда служил на Брянском фронте. Наш полк держал стабильную оборону. И представьте такую картину: мы располагаемся на одном берегу оврага, немец — на другом. На дне — единственный в округе колодец. Питьевую воду взять больше негде. И вот мы по очереди с врагом спускались на дно оврага. Ни одного выстрела ни с его, ни с нашей стороны не было произведено! А как же: мы их к воде не подпустим, они нас — так и умрем от жажды. Кто ж воевать будет?
В судьбе нашего героя было множество испытаний. Он участвовал в сражениях на четырех фронтах, был трижды ранен. Часть его военной биографии связана со Сталинградской битвой. О том времени он говорит неохотно. В памяти жива картина о тысячах убитых, оставшихся в Долине смерти, и груде металлолома, в которую превратились техника и вооружение.
— Что об этом говорить: страшно было. О том, что это был переломный момент в войне и бои в Сталинграде были самые ожесточенные, знают все. Но не меньшим для нас мучением были вши и грязь. Помыться-то было негде. Вот они и одолевали нас. В ключичных впадинах кожу до крови разъедали. Спать было невозможно. Мы свое белье и обмундирование прокаливали над кострами, поливали бензином. Я помню, как проспал целые сутки, когда наконец смог помыться и сменить белье.
Не менее мучительным для бойца было испытание голодом — когда в составе 7-го Гвардейского кавалерийского корпуса сражался в тылу врага, после продолжительных боев выходил из окружения, а потом попал в плен, где провел полгода.
— К началу боев у нас был очень мощный корпус — «Катюши», бронетанковые орудия, конные подразделения. Наша задача была отвлекать врага от других фронтов. Много мы тогда фашистов положили! Они в своей печати писали: «Какая-то дикая дивизия воюет». Нас они, конечно, тоже здорово били. Из 14 тысяч личного состава в живых осталось около полутора тысяч. Вооружения — никакого. У меня оставалась немецкая винтовка, так прямо в нее попал снаряд и отбил приклад. Многие тогда получали ранения, осколки выковыривали обычным перочинным ножом, так как ни санитаров, ни медикаментов не было. И вот мы, безоружные, раненые, решили продвигаться к передовой, чтобы соединиться с нашими частями. Шли ночью, а днем останавливались в попутных деревнях. В одной из них зашли в избушку на окраине, попросили хозяина найти фельдшера, чтобы он посмотрел раненых. А он привел трех немцев.
Михаил Тихонович помнит путь до лагеря, когда в течение нескольких суток пленные ничего, кроме снега, не ели. А там ждало «меню» — 100 граммов хлеба и литр баланды. Там ветеран заболел тифом, был переведен в тифозный барак.
— В этих бараках из десяти человек один-два в живых оставались, — вспоминает ветеран. — А я вот выжил. Спасибо земляку из Саратова. Как сейчас помню, все приставал ко мне: поешь да поешь. Он один заходил к нам в барак, приносил еду. И смог выходить меня.
Потом был побег. Это случилось, когда наша армия начала наступать, и немцы собрались эвакуировать заключенных из Донецкой области на запад. Колонну как раз подводили к станции, когда советские самолеты начали бомбежку. Многим пленным удалось бежать.
— Сил не было, но мы знали, что немцы с собаками могут догнать в любой момент, и не останавливались. Помню, как бежали по полю пшеницы, срывали спелые колосья и на ходу ели. Заночевали в стоге сена, и тут видим — немцы идут по дороге. А мы как раз на обочине устроились. Ну, думаем, сейчас заметят нас, подожгут сено. И все — верующие, неверующие — стали молиться. Слава Богу, пронесло! Так вот и вышли к своим. И сразу заявляем: «Дайте нам винтовки, пойдем воевать». Посмотрел командир на нас и сказал: «Да какие же вы вояки?». Во мне тогда килограммов сорок было, не больше.
Михаила Тихоновича с товарищами направили в запасной полк, где они пришли в себя, восстановили силы и готовились к отправке на передовую. Но тут вышел приказ, по которому все, кто был на оккупированной территории или в плену, должны пройти проверку в спецлагере НКВД. Оттуда рядовых направляли в штрафные роты, а офицерский состав — в штурмовые батальоны. Так Михаил Теселкин стал пехотным разведчиком 14-го отдельного штурмового стрелкового батальона. В его составе он форсировал Неман.
— Мы тогда смогли оттеснить врага на пять километров и заняли оборону. Командованию нужно было узнать обстановку, и меня и еще двух бойцов послали за «языком». Три дня мы возвращались ни с чем, а потом набрели на передвижную электростанцию. Увидели интенданта и устранили его без малейшего звука. Заходим внутрь и видим: сидит немец без кителя. Мы ему: «Хэндэ хох», связали — и к своим. Спустя время вызывает нас командир и говорит: «Это как раз то, что нам нужно». Оказалось, крупного военачальника взяли. За этого «языка» нам вручили медали «За отвагу» и документ, подтверждающий, что своим мужеством и отвагой мы полностью искупили свою вину. За тот случай я также награжден орденом Красной Звезды, правда, награда нашла меня только в 2004 году.
Победу встретил в прибалтийском госпитале. На него часто нападали профашистские группировки, поэтому, когда 8 мая начались шум и стрельба, схватил свой парабеллум и выскочил в коридор. И тут уже услышал крики: «Ура! Конец войне! Победа!».
Весельчак, балагур, оптимист. Таким Михаил Тихонович остается и сегодня. Ему 85 лет, свой возраст он не скрывает, наоборот, гордится им. О проблемах со здоровьем, операциях на сердце говорит также с юмором. В борьбе с болезнями, как и с врагом, он никогда не сдавался и не намерен сдаваться впредь.
— Как-то еду на велосипеде, и упал. Несколько минут пролежал без сознания. А когда оказался в больнице, там огорошили: сердце у тебя, дедушка, останавливалось. Сделали операцию, поставили кардиостимулятор. Я его называю «стартером». Теперь как сердце начинает останавливаться, так он его подводит, как часы. Одну такую штуку я уже износил, вторую поставили. Я с этим «стартером» себе наметил еще несколько лет прожить. И врачам это обещал. А раз взял слово, надо держать! Тут сын на днях позвонил, предложил летом на море съездить. Конечно, поеду, отдохну, развлекусь, авось еще пару лет жизни прибавится.
