Юрий Наместников, главный художник Саратовского академического театра драмы имени И.А.Слонова: Счастье — в равновесии взаимного существования
— Юрий Михайлович, вы считаете себя преемником традиций саратовской живописной школы или художником, который стоит несколько в стороне?
— Безусловно, я воспитанник саратовской школы, хотя на сегодняшний день и не являюсь членом Союза художников. У нее есть свои законы и принципы. Наша школа очень классическая, консервативная, но я абсолютно уверен, что это необходимое условие для желающих овладеть профессией. Рад, что получил здесь образование и сегодня этим пользуюсь. Другое дело, что любой достаточно самобытный художник, опираясь на крепкий фундамент, ищет уже что-то свое, идет на эксперименты.
— Судя по вашему своеобычному стилю, вы идете как раз по этому пути. Откуда истоки вашего таланта?
— Дедушка был достаточно известным художником. Папа работал инженером, но по первому образованию тоже художник, мама — конструктор. С другой стороны, супруга, с которой мы вместе уже более тридцати лет, из театральной семьи. Увлеченность любимым человеком обусловила мое пристальное внимание к театру. Поэтому в моей жизни все сочеталось, совмещалось. Не планировал быть пейзажистом или портретистом. Мне всегда был интересен стык искусств, разных творческих процессов. Поэтому и возникло мое долгое увлечение, а сейчас профессиональная работа по дизайну одежды. То, над чем я сегодня экспериментирую, не назовешь одним видом искусства. Все, что делаю, можно причислить, как мне кажется, к декоративно-прикладному творчеству. Говорю так не из скромности, это просто естественно. Очень люблю графику, живопись. И при этом мои последние лет 25 как-то закручены вокруг театра. Его мир мне интересен, понятен.
— Случалось ли так, что этому миру не всегда было понятно ваше видение готовящегося к постановке произведения?
— Наверное, оно и сейчас случается. Это совершенно естественно, потому что угодить всем нельзя, да и не нужно. Исключительно все я могу себе позволить в «домашних» творческих работах — это не мой хлеб, не заказ, поэтому нет нужды думать, как же сделать ее так, чтобы быстрее продать. В работах театральных я тоже совершенно свободен, но, конечно, привязан к режиссерскому видению, сегодняшнему дню, знанию публики города, в котором работаю. В целом у меня есть претензии к саратовскому, купеческому, вкусу. Не хочу никого обидеть. Речь о традициях города, которому 400 лет. Сложилась определенная бытность, отношение к театру. Мне очень хочется, чтобы консерватизм, который я так хвалил как основной принцип художественной школы, в театре развивался в прогрессивные формы. На саратовской сцене эксперименты случаются, но ощутимо пожелание зрителя: «Смелее не надо».
— Юрий Михайлович, насколько ранит ваш внутренний мир зависимость от режиссера?
— К счастью, последние десять лет подобных экстремальных ситуаций не могло случиться, потому что я работаю с хорошими постановщиками. Рождает спектакль, естественно, режиссер. Выступать со своими предложениями прежде автора — какой смысл? Художник должен осознать его концепцию. Дальше в процессе работы возникает даже не спор, а достаточно тонкий процесс сотворчества, очень дорогой и важный для меня. Если первую работу с постановщиком делаешь на ощупь, то по завершении спектаклей трех открываются новые возможности, обусловленные знанием его творческого почерка. И тогда мои идеи влияют на процесс работы. Перебирая в памяти неприлично большое количество своих работ за последние годы, с удовлетворением отмечаю, что на все хватало души и эмоций.
— Вы оформили уже несколько спектаклей Марины Глуховской, причем два не в саратовской Академдраме. Как началось ваше сотрудничество?
— Марина (Глуховская, ученица Петра Наумовича Фоменко, поставила для театра Слонова пять спектаклей — «Трамвай Желание», «Гамлет», «Преступление и наказание», «Дом Бернарды Альбы», «Немного о лете», «Софья Петровна». — Авт.) начинала ставить в нашем театре со своей командой. И очень удачно. После какого-то спектакля она предложила посотрудничать и подготовить костюмы к очередной постановке. А уже после этого мы создали для Малой сцены театра Слонова «Софью Петровну» Л.Чуковской.
— Спасибо вам за уникальное и удивительно щемящее послание «Мы живем, под собою не чуя страны», которое благодаря световому решению попадало зрителю «под кожу». На мой взгляд, все пять спектаклей, поставленные Глуховской для театра драмы, можно рассматривать как ее прямой вопрос каждому из нас о «Свободе собственного Я».
— Спасибо. Спектакль соткан режиссером очень тонко. Она умеет увидеть свою историю. Поэтому принял ее предложение о сотрудничестве в Челябинском театре драмы, в котором с прошлого года она служит главрежем. Работаю с удовольствием, хотя творить вдали от дома очень тяжело и физически, и психологически. В прошлом году для челябинской сцены мы сделали «Сколько длится любовь». В этом сезоне спектакль «Васса».
— Как челябинцы приняли «историю, по сути, первой российской бизнес-вумен», как достаточно безапелляционно охарактеризовала спектакль Марина Витальевна?
— Принимали очень хорошо. Вы точно заметили, что иногда Марина может очень четко выдать считанную с произведения информацию, которая, по ее мнению, должна дойти до зрителя именно так, а не иначе. В этом ключе она талантливо отвечает только на те вопросы, которые ей интересны. Несмотря на то, что многие зрители ждут конкретных ответов, в спектакле «Васса» многие вопросы остаются открытыми. Город интересный, непростой. И артисты, и зрители жаждут, чтобы их вызвали на размышление. Работать при таких обстоятельствах дорогого стоит. Зритель может «поставить запятые в твоем предложении» где угодно. Но главное — он ждет серьезного, умного разговора. И поэтому с ним не стоит играть в поддавки. С Мариной Глуховской интересно работать еще и потому, что она берется за хорошую классику. Потому что, к сожалению, большая часть современной драматургии списана с классики и адаптирована на сегодняшний день. Вчерашняя история сегодняшние проблемы высвечивает более глобально. Люблю классику за то, что в ней есть некое отстранение. Сегодняшняя драматургия — это все-таки «Дом-2». Копание в сегодняшнем мне не очень интересно. А также наши современные отношения не очень интересны и соседу за стенкой.
— На мой взгляд, лет через двадцать многие проблемы сегодняшнего дня будут казаться весьма драматичными. Поколение 40-летних, которому в погоне за достатком не то что в театр пойти, а жить некогда, — разве не тема для спектакля? Кстати, спектакль Академдрамы «Условные единицы» в этой связи представляются далеко не развлекательной вещью.
— Образ жизни действительно многое диктует. Но это скорее оправдание для тех, кто просто не хочет пойти в театр, разбудить душу. Я убежден, что человек успеет ровно столько, сколько хочет. Сидеть на месте невозможно, и жизнью в движении я счастлив. Но соответствующий рецепт не могу дать народу. Я просто изначально чувствую себя счастливым человеком. Не могу сказать, что успеваю по хозяйству или дедушка заботливый, но счастлив оттого, что у меня это есть: любимое дело, жена, дети, две внучки.
— Вы, наверное, наряжаете их как кукол!
— Ни сарафанчика не сшил! Дом — это другая история. Там и картины чужие висят. На это как раз нет времени. Но я успеваю много, потому что мне это нравится. Поэтому одинаково рад работе в театрах других городов и над дипломными спектаклями театрального факультета СГК имени Л.В.Собинова.
— В процессе работы над студенческими спектаклями у вас есть ощущение, что вы студентов тоже как-то наставляете?
— Конечно. Думаю, то, что я делаю, полезно для ребят в первую очередь в плане техники. В плане тщательной работы с костюмами, прическами, гримом наш театр, в отличие от многих других, позволяет себе выпускать большое количество дипломных спектаклей высокого качества. Одно дело — накинуть в аудитории плащ, и ты уже кто угодно, другое — отработать огромное количество сложных переодеваний.
— Юрий Михайлович, а насколько желание и время позволяют вам присутствовать в мире моды?
— Пару лет назад мною была создана и показана хорошая коллекция. Но это опять же такой отдых от работы. Потому что успеваю-то я много, но другой жизни у меня нет (смеется).
— Есть ли, по вашему мнению, в Саратове школа моды? Нравится ли вам, как одеваются саратовцы?
— Думаю, что сегодня дела уже не так плохи. Другой вопрос — что подразумевать под словом «мода» и на какой период ориентироваться. Наши магазины полны актуальными вещами. Сетевые ничем не отличаются от магазинов в Париже, Риме, Москве. Здесь как раз уместнее говорить о консерватизме города и несгибаемом желании быть как все. Люди смелые всегда тут были, правда, их единицы. И я вообще не назвал бы это модой. Мода — это объединение под одной этикеткой, а индивидуальность в одежде связана со вкусом, сферой деятельности. Как переворачивает моду, как комплектует вещи саратовское сознание, наш купеческий колорит — иной вопрос. В Саратове присутствует определенная любовь к блеску, шику. Иногда такое пристрастие, скажу помягче, удивляет.
— Что особенно травмирует ваш вкус?
— Ничего не травмирует хотя бы потому, что я практически не существую на городских улицах. Уж извините — мне просто некогда.
— Но когда вы едете по городу, наверняка видите женщину в норковой шубе с шуршащим пакетом в руках?
— Вы думаете, Александр Васильев на это обращает внимание вне телевизионной передачи или своих совершенно очаровательных выступлений? Если такое меня будет раздражать, от этого же можно застрелиться. Я достаточно закрыт от того, что мне бы не хотелось видеть. Это срабатывает автоматически и не доставляет мне никакого труда. Такая отстраненность — естественная история для всех художников: мы видим много, и даже больше, чем другие, но, наверное, поэтому не можем все вобрать в себя.
— Есть ли женщина-эталон, для которой вы хотели бы шить? С кем из звезд мировой величины хотелось бы поработать?
— Женщина-эталон для меня — моя жена. Несмотря на невысокий рост, красивее ее женщина еще не родилась. Эталонов, для которых я хотел бы шить, нет. За 10 лет моей московской жизни я поработал со звездами.
— После знакомства с вашим изысканным стилем в моем сознании почему-то возникает имя Фанни Ардан.
— Понимаю. Обожаю. Но в плане работы непосредственно по дизайну одежды вне театра мне вообще неинтересно работать с кем-либо. Это скучно. Если речь идет о сценическом костюме — да. С подобными звездами работать одно удовольствие по той причине, что идет создание, дополнение образа. Владея секретами моды, я гораздо больше в костюме могу сделать в театре, будь то исторический, современный костюм или бытовая одежда.
— По тому, что на женщину надето, вы можете сказать: счастлива она или нет?
— Хороший вопрос. Конечно же, нет. Я могу определить, благополучна она или нет. К счастью это никакого отношения не имеет. Счастье — совсем другая категория, которая абсолютно не связана с бытовыми ситуациями, социальной средой. Я вот вечно счастливый, а у кого-то счастье — это миг. А благополучие — дело временное. Вдруг завтра девушке не дадут на очередную шубку... Она будет по-своему несчастлива. Но это не то счастье, о котором хотелось бы говорить. Я вижу прекрасные лица монахинь, одетых очень просто, а в глазах такой свет! Все зависит от внутреннего наполнения. Сегодня, к сожалению, все СМИ доступно транслируют ужасы тусовки поющих — в результате то, что можно только на сцене, мы видим в трамвае. Должно пройти время, чтобы взрастить культурный пласт. И культура ведь не с одежды начинается. С литературы. Сначала мы сказки читаем (хотелось бы, во всяком случае), а потом бантики завязываем. Мне так кажется. Но я не врачеватель болезней человечества. Просто делаю, что могу и умею. Нужно время, а возможности в Саратове для этого есть. Вещи абсолютно одинаковые, что за 180 рублей на рынке, что за 180 тысяч в магазине. И никакой разницы между тем, что шили китайцы, а что шили китайцы «для Парижу». Пока же одежда комплектуется «от души»: иногда не по возрасту, не по фигуре, не по месту. Это часть культуры, в которой ни Вячеслав Зайцев, ни Александр Васильев никого не изменят. Прекрасна передача «Модный приговор». Но вы же понимаете, что когда человека одел специалист, завтра он сам такого наряда собрать не сможет. Поэтому обращаться к профессионалам нужно. В Саратове они есть.
— Юрий Михайлович, любовь, счастье с возрастом как-то трансформируются, приобретают другое звучание?
— Я бы не стал это детально расшифровывать. Ведь даже любовь не всегда и не для всех счастье. Я позитивно настроен, моя жена депрессивнее. И это мое счастье — иметь такую жену, и ее счастье — иметь мужа, который занимается всеми, кроме нее, и всем, кроме дома. Это такая творческая семья, в которой вряд ли можно искать рецепты для нормальных людей. Счастье — в равновесии взаимного существования двух людей.
