Где живут альбиносы души
В саратовских театрах — Академдраме и Академопере — параллельно идут репетиции спектаклей. «Мадам Баттерфляй» Джакомо Пуччини ставит режиссер Мариинского театра Алексей Степанюк. Человек тонко чувствующий, ранимый и глубокий, в беседе он так много и философски размышлял об этом произведении, современном театре, что сомнений в появлении спектакля-события в репертуаре Саратовского оперного у нас не осталось. Над спектаклем «Бешеные деньги» в театре драмы имени И.А.Слонова работает известный режиссер Александр Кузин. Хранитель традиций русского психологического театра ставит в стиле уходящей натуры, скрупулезно и бережно относясь к классике, не переиначивая ее. Со знаменитыми режиссерами мы общались в разные дни, но были поражены, насколько созвучны их мысли. Поэтому мы представляем слово сразу обоим постановщикам.
О классике
Алексей Степанюк: Я прекрасно понимаю, что прожил большую часть, чем мне осталось, тем более, как говорил Булгаков, смерть бывает неожиданна и внезапна. И я давно пришел к выводу, что, зная это, не стоит тратить время, слова, мозг на какие-то завуалированные виражи, на ненужное самообнажение. Я прожил очень разнообразную жизнь, со взлетами и падениями, страданиями и большими потерями, поставил очень много спектаклей, из них, может быть, пять были очень удачными. Кстати, один из последних – «Очарованный странник» Родиона Щедрина — сейчас по всему миру идет. А 95 процентов поставленных мной спектаклей просто хорошие, потому что я никогда не позволяю себе опускаться ниже планки профессионализма. Обнажение души художника происходит в искусстве, в творчестве. В большей степени такую возможность дает классическое произведение. На что-то другое обращать внимание нет смысла.
Александр Кузин: К новой драме отношусь осторожно, потому что не все в ней устраивает. А классика меня заставляет куда-то карабкаться, идти, в процессе работы над классическим произведением оказывается, что я еще чего-то не знаю. Когда докапываешься до каких-то вещей, совершаешь какие-то открытия, это гораздо интереснее. В своих спектаклях стараюсь говорить о современности, но только посредством классических текстов. На жизнь смотрю трезво и понимаю, что времени у меня осталось не так много. А я еще столько не поставил! Ясно же, что успеваешь выпустить 2-3 спектакля в год. Это максимум. Поэтому уже просчитываешь, над чем бы хотел успеть поработать. Конечно, бывает, что возникает какая-то пьеса, как «Дембельский поезд» Архипова, волнующая меня тема, — и я ставлю спектакль. Но в основном о современном состоянии жизни нам больше говорит классика. Вот почему сегодня так актуален Островский? Просто люди, чувства человеческие не изменились — другими стали обстоятельства. Та же самая любовь, те же отношения к деньгам, страсть, вражда. Островский дает такие ситуации, до которых нашим сериалам никогда не дотянуться. Он очень глубоко исследует быт и нравы русских людей. И потом, в его пьесах необыкновенно красивый русский язык, о котором мы уже давно забыли. Я против того, чтобы снимали сериалы по мотивам классических произведений, перенося действие в наши дни. Недавно посмотрел фильм, в который вошли сюжеты пьес Островского «Лес», «Бешеные деньги», «Банкрот»... Это за гранью добра и зла. Это поношение какое-то, оскорбление. Ведь те, кто не знает об Островском абсолютно ничего, подумают, что это и есть настоящий Островский!
О режиссуре
А.С.: Отдаю себе отчет в том, что в отличие от поэта, певца, художника режиссер не может ставить подряд гениальные спектакли, тем более при нашей загруженности, которая лишает возможности постоянно создавать спектакли-откровения. Настоящий успех постановки заключается в гармонии актерской игры, музыкального сопровождения, музыкальной и режиссерской трактовки. Сегодня можно показать Бориса Годунова в гриме Путина, только зачем? Это не есть искусство, это скорее вред людям, которые приходят в театр познавать прекрасное, а им выдают такой продукт. Мы давно уже скатились до очень сильного низкопробия, а потом удивляемся, что наши дети такие — не уступают место пожилым и не знают нашу историю, и творят всякие страшные вещи. И самое страшное, что эти вещи становятся банальными. Как говорил Гитлер, убийство — это смерть двух-тридцати трех человек, а смерть миллионов — это уже статистика. Для нас уже статистика, что на улице при нас избивают, вокруг бездомные люди ходят, бездомных собак отстреливают на глазах у детей. О какой опере мы говорим, если режиссер привносит в спектакль то, что к произведению отношения не имеет?
А.К.: У меня были учителя, которые говорили: настоящее назначение постановщика — сделать так, чтобы на сцене был живой человек, который вызвал бы в тебе какие-то живые чувства. Ведь, согласитесь, проходит время, вы можете не помнить сюжет спектакля, но ваши чувства вы помните. Память чувства — вот что остается от восприятия искусства. У Георгия Товстоногова я почерпнул базу, но самый главный мой учитель — Михаил Туманишвили. Мои учителя говорили: если ты хочешь чего-то наворотить в спектакле, напиши пьесу сам. Но если уж взялся за Шекспира, то хотя бы дотянись до него. Поэтому мне сегодня неинтересна агрессивная режиссура. В таких спектаклях мне все становится понятно уже через 10 минут. Вот если режиссер попадает на волну юмора, тогда за этим интересно наблюдать. В противном случае пьеса начинает буксовать, потому что лексика непривычна, костюмы современные. Для меня режиссура — это когда ты ее не видишь на сцене, а не когда она бьет в нос и ты думаешь: вот это режиссууууура! Я думаю, что сегодня театр уходит в малое пространство, где можно говорить, не повышая голоса. Потому что на тех «полигонах», которые сегодня понастроили, надо ставить мюзиклы. Сегодня время большого театра ушло. Поэтому и режиссура уходит. Режиссер постепенно превращается из творческой фигуры в техническую.
О своих саратовских постановках
А.С.: Опера — это своего рода наша защита от внешних обстоятельств и попытка рассказать сидящим в зале, что существует другая жизнь, другие отношения и как словом можно убить или спасти. Об этом и говорится в «Чио-Чио-сан». Если вчитаться в либретто, на которое Пуччини писал свою музыку, пред нами предстанут очень прихотливые тексты, которые говорят о всепрощающей любви, святости. Баттерфляй — ренегат не потому, что она вышла замуж за иностранца, она не такая, как все среди сородичей. Она альбинос души. Все живут по одним правилам, а Баттерфляй не может. У ее природы свои представления, не поддающаяся общим правилам. Такие как Кармен, Герман и мадам Б. — люди-явления, совершенно вырванные из родной грядки, душевные мутанты, у которых произошло изменение генетического кода. Чио-Чио-сан ведет себя не как подобает японке, она слепа в своей любви. Когда мы по-настоящему любим, не видим недостатков, правда, у обычных людей это быстро проходит, а у нее не проходит. И она остается верна своей слепоте, в этом ее святость. Поэтому моя задача — показать в спектакле всю амплитуду ее состояний, настроений. Это, к сожалению, редко показывали даже эталонные исполнители этой партии — Кибальди, Биешу. Там затянули, здесь подтянули, ручки сложили на японский манер, а в конце закололись — вот так трактовалась «Мадам Баттерфляй». Но это произведение совсем о другом, этот образ — Настасья Филипповна и Наташа Ростова в одном лице. Это огромная амплитуда, доходящая до каких-то схваток, какие мало кто замечает, а ведь в музыке все это написано. Словами трудно объяснить этот клинический случай. Лучше Цветаевой не скажешь: «А я иду другим путем, в никуда и никуда, как поезда с откоса». Шопенгауэра вспомните — есть воля к смерти, так же как и воля к жизни есть. Поэтому в Чио очень много намешано для маленькой японской женщины, в ней присутствует очень много абсолютно противоположных клеток, инстанций, исключающих друг друга вирусов. Вы не задумывались над тем, что у слов страсть и страдание — один корень? Состояние страсти есть непрерывное и бесполезное страдание, переходящее от человека в вечность. Вот почему все эти герои погибают.
А.К.: Во многих постановках «Бешеных денег» Лидия трактуется как молодая хищница. Думаю, этот человек воспитывался не столько в роскоши, сколько во вранье. В наше время эта пьеса Островского наиболее актуальна, потому что в ней затрагивается тема красоты, которая становится товаром. Сегодня мамы толкают несмышленых дочек на подиум, заставляют их худеть, чтобы выгоднее отдать замуж. Сегодня для нас синоним счастья — большое количество денег. Это тоже увязано с пьесой. События в ней развиваются, когда в нашей стране начинает прорастать капитализм. Тема бешеных денег есть только в России. Только у нас их наделяют чувственной окраской. Присутствует в этом некая чрезмерность. В спектакле, который 10 лет назад я поставил для Санкт-Петербургского ТЮЗа, ключевой была женская тема. Сегодня тема Лидии — общее место. Она ведь в пьесе не меняется. Какой была в начале пьесы, такой и осталась. Изменился Васильков. Мальчик, который сам себя сделал. Учился в Англии, строил Суэцкий канал. Забурлила Россия — он приехал, полный сил, чтобы помочь, состояться на родине. И тут вдруг «бац»!: увидел и умер. В результате становится выпотрошенным, выхолощенным. История пустой души сегодня выходит на первый план. Холодный, всезнающий, Васильков назначает Лидии цену. Рынок. Брачный контракт. Параллели с нашим временем очевидны.
О современных реалиях
А.С.: У меня не возникает никакого желания гулять по саратовским улицам. Я даже в церковь не ходил на Благовещение. Не город мне не нравится. Какую-то опасность я чувствую везде. Пройдите по пешеходной зоне — посмотрите, кто вас окружает. Я разговаривал с артистами, которые давно здесь живут, и они тоже это чувствуют. У меня безошибочное чутье, мне было бы здесь жить очень сложно. В Питере тоже сложно, но там своя атмосфера — сладкого яда разложения. А здесь я чувствую, что этот опасный воздух не сегодняшнего и не вчерашнего дня. Чувствуются остатки купечества. Культуры в нашем государстве вообще мало. Саратов в этом ничем не отличается от других городов. Я не сгущаю краски — я вижу это везде. В Петербурге, в центре которого я живу, уже тоже боюсь выходить на улицу, чтобы не встретить бездомных детей, собак. В Саратове этого еще больше. О какой культуре, о каком воспитании, о каком движении вперед в этой ситуации можно говорить? Это нам кажется, что мы движемся вперед. А мы скатываемся. Поэтому нужно создавать условия для роста души, ставить спектакли, которые как-то пробуждают в человеке настоящую эмоцию, а не чувство омерзения и сожаления от посещения театра. Это кажется нюансом, но если станет государственной политикой, уверен, ситуация изменится.
А.К.: Раньше пьесы Островского трактовали в основном с позиций социально-политических. Тогда как страсть у него обязательна. В любви — только крайности. Полутонов не существует. Сквозь призму пьес Островского интересно посмотреть на современную жизнь. Мне кажется, настоящая любовь сегодня несовместима с жизнью реальной. Сегодня, даже когда человек имеет все, это не является гарантией его гармоничных отношений с любимым человеком. И не случайно сегодня ставят «Женщин на грани нервного срыва», «Мужчин...» Время диктует появление в человеке кризисных состояний души. Классика призвана их разрешить.
