7 октября Саратовский театр драмы имени И.А.Слонова покажет премьеру спектакля «Софья Петровна» по пьесе Лидии Чуковской. Тема маленького человека в условиях тоталитарного общества очень близка режиссеру спектакля Марине Глуховской, о чем она рассказала в беседе с корреспондентом «Известий Приволжья» Еленой Маркеловой.
— Марина Витальевна, в первую очередь хотелось бы поблагодарить вас за «Гамлета».
— Спасибо. Мне очень приятны ваши слова.
— Правильно ли я поняла, что наш Гамлет не только мятущийся, но и человек со «слабинкой»?
— Это не совсем так. Мы попытались построить спектакль так, чтобы показать отношения в связке «человек–власть–политика». Гамлет не хотел быть датским принцем, он мечтал быть частным лицом. Именно это нежелание есть некая протестная культура, сродни той, что была в период молодежной революции, когда дети богатых родителей отказывались от нажитого родителями, им не нужны были состояния. Это не слабость, это другая психическая организация. Тем более что Гамлет — герой-интеллектуал, он все видит гораздо сложнее.
— Как вы отнеслись к тому, что после премьеры «Гамлета» журналисты очень конкретно трактовали место действия спектакля — фашистское гетто?
— Естественно, как режиссер, я задавала более условное место действия, с намеком. Я считаю, что это образная Дания, с нацистским уклоном. У фашизма ведь не только германская разновидность, а был испанский, итальянский фашизм. Но это перенесение действия в нацистский режим было сознательным. «Гамлет» был выпущен до событий на Манежной площади. Время подтвердило, что мы выбрали грамотное и правильное решение для спектакля.
— А почему на этот раз выпал выбор на пьесу Лидии Чуковской «Софья Петровна»?
— Меня эта тема очень интересует, потому что себя я тоже представляю частным лицом, маленьким человеком, вокруг которого определенные люди делают политику. Так было, так есть, и так будет. И этот маленький человек мало на что влияет, решения принимаются совершенно непонятные, недоступные пониманию скромного человека, и он оказывается против воли, против своего желания втянутым в какие-то события, смысла и значения которых не понимает.
Что касается обозначенного Чуковской ужасного периода истории нашей страны, я считаю, что о нем должно и нужно говорить, пока общество окончательно не разберется со своим отношением к этому вопросу, не выработает единую позицию по отношению к этому. А эта позиция, считаю, должна быть абсолютно негативная, этот период истории должен быть однозначно подвергнут осуждению. В общем-то, что творилось в России в послереволюционные годы, необходимо признать геноцидом против собственного народа. Много говорят о репрессированных гениях, пострадавших художниках, писателях, поэтах, военачальниках, забывая о том невероятном количестве пострадавших, которые являлись всего лишь обычными гражданами. И их судьбы тоже по-своему интересны. О том, что такое феномен советского человека, можно говорить очень долго. Есть насильно сделанные советскими люди — у них отдельная судьба. Были люди, сознательно стремившиеся к созданию нового государства, отличного от имперской России, но которые тоже мыслили этот процесс совершенно иначе. Не передать словами, какое количество людей науки пострадало от репрессий. А наши военные открытия! Практически все они совершены заключенными. Туполев, Кошкин — заключенные «шарашки». Ужасна судьба Вавилова. Сидел Ландау. Сидел муж Лидии Корнеевны Чуковской, удивительный физик, теоретик, как раз человек, по таланту, возможно, равный Ландау, а в чем-то, как утверждали его современники, его превосходящий. Исследования, которыми он занимался, — предтеча изобретения графена. Этих людей просто уничтожили. Если говорить о «песчинках» — крестьянах, рабочих, — имя им легион. И меня восхищает труд, который проделало общество «Мемориал» и похожие на него общественные организации, которые пофамильно отыскали этих людей и внесли их имена в Книги памяти.
— Как вам в таком случае довод: а вот при Сталине ни один самолет не сел на Красную площадь?
— Мне кажется, это идиотский довод. Люди, которые его приводят, живут вне смыслов. Я советую им хорошо расспросить родственников, оставшихся в живых, и в семье найдется либо человек, который был связан с органами госбезопасности, либо человек, который от них пострадал. Ну, сел самолет с Матиасом Рустом на Красную площадь — ничего ужасного не произошло. Вообще, мне не нравится идея, что Россия должна быть пугалом для всего мира. Зачем? Какой в этом позитив? Люди, которые считают Сталина, простите, эффективным менеджером, мечтают о торжестве в условиях полной нищеты и бесправия? Чтобы колбасу вновь стали выдавать в распределителях? Чтобы она снова стала идеей? У человека были духовные ценности, но не было возможности жить. И каждый боролся за возможность жить, за радость для своего ребенка. Конечно, это безмерно унижает человека. От этой рабской психологии надо избавляться. Иначе нас ждет поступательное движение назад, к средним векам. Можно ли гордиться сталинской индустриализацией, зная, что это строили голодные, измученные, трижды избитые, изнасилованные морально, духовно, физически люди? Кому нужны такие победы? Было бы трагической ошибкой, если бы общество оценило это как-то по-другому.
— Вам не кажется, что излишний достаток привел к опрощению сознания, к культу сериалов?
— Не думаю. Это вещи, совершенно не связанные между собой. Я абсолютно спокойно к этому отношусь. Если человеку это нравится, почему бы ему это не смотреть? Другое дело, что диктатура сериалов на нашем ТВ — это безобразие. И помимо сериалов должно происходить что-то здравое. Но запрещать ничего не надо. Пусть идут развлекательные шоу — они занимают свое достойное место. К оболваниванию, как мне кажется, ведет старая система, которая привыкла не уважать человека. И то, что происходило с системой образования, как она разрушалась, тоже идет оттуда. Как предсказывал Достоевский: сначала уберут букву «ять», затем начнутся проблемы с временем. Так и было. Большевики после декрета о земле и декрета о хлебе приняли декрет о правописании. Убрали «ять», поменяли вывески, а потом поменяли календарь. Это очень интересно с философской точки зрения — все эти обновления были направлены на уничтожение связи с предыдущей культурой: чтобы люди не могли читать книжки с какими-то непонятными буковками.
— Ваш учитель Петр Фоменко сказал: «Главный принцип режиссера — отсутствие маломальской несвободы». Что может ограничить свободу вашего творческого волеизъявления?
— Думаю, ничто. Зачем строить себе какие-то преграды? Сын Елены Санаевой написал книжку, а потом снял фильм практически о жизни их семьи. Ее спросили: «Вы не против?» На что актриса ответила: «Ролан Быков говорил так: если это имеет отношение к искусству, то можно и должно делать все. Важно, чтобы это было искусством». Считаю так же. И каких-то ограничителей на этой территории, на которой мы стремимся каким-то образом отражать жизнь, перерабатывать смыслы, ничего запретного не должно быть. Это же анализ. Если нацизм как идеология запрещен, то, значит, изучать идеологию нацизма и ставить спектакль про то, что происходит у человека в голове, нельзя? Разве это можно запретить? Это же акт познания. Другое дело, как это делать. Я думаю — серьезно, через понимание, осмысление лучших фильмов на эту тему. Вот фильм Лилианы Кавани «Ночной портье». Что, это не нужно было снимать? Это пропаганда нацизма? Отнюдь нет. Это глубокий художественный анализ времени, эпохи. И если бы эти фильмы запретили, считаю, что мировая культура очень много потеряла бы. Художественный образ иногда может воздействовать сильнее, чем холодное знание.
— В таком случае Маковецкий и Миронов, отказавшиеся сыграть Чикатило, расписались в собственном бессилии?
— Нет, почему? У человека могут быть свои собственные желания. Я хочу это изучать, и я это изучаю. Кроме того, актерская профессия связана с элементом перевоплощения. Если человеку страшно прикасаться к такой глубокой психопатологии, это как раз свидетельствует о глубоком профессионализме. Не знаю, у какого режиссера они отказались сниматься, но думаю, что он их понял. Предел человеческих сил существует, и на самом деле эта тема очень страшна. Право выбора у актеров есть, тем более у актеров такого масштаба.
— Как вы относитесь к разделению режиссуры на женскую и мужскую?
— Я не согласна с этим. Гендерное неравенство — несерьезно, тем более для ХХI века. Режиссер либо профессионален, либо непрофессионален.
— А мнение о «скороспелости» спектаклей, убивающей глубину драматического театра, разделяете?
— Да. Я согласна. Это скорее вынужденная и многим театрам навязанная модель, и это вредит страшно. В общем-то, на таких скоростях работать нельзя. Люди должны успевать осмыслить, додумать спектакль. Вершины достигаются поступательными шагами. Это касается и режиссера. Ты гораздо быстрее должен соображать, исходя из иной логики процесса. Это тоже сказывается на качестве спектакля.
— Какие произведения ведут вас по жизни?
— Их много, но прежде всего «Война и мир». Я равно ценю Достоевского и Толстого и часто их перечитываю. «Война и мир» для меня тот объем, в котором видишь все: как движется история, роль личности в истории, что такое частный человек на переломе истории. Интересно, не как чужие суждения по этому поводу повторяются, а формулировать, читая, свои мысли. В этом смысле «Война и мир» неисчерпаема.
— Вы всегда очень неожиданно трактуете произведения, к постановке которых приступаете. В случае с «Софьей Петровной» зрителя ждут сюрпризы?
— Думаю, что сам спектакль — сюрприз. Я практически уверена, что очень мало зрителей знают сюжет. Помимо сюжета у нас очень оригинальная идея построения спектакля: он весь сложен постановочной группой так, чтобы зритель гадал, что же будет дальше. И для меня это очень интересный эксперимент.
— То, что главную роль должна играть Алиса Зыкина, было вашим изначальным условием?
— Да, я очень хотела, чтобы Алиса сыграла Софью Петровну. На такие роли, требующие не только профессиональных качеств, нужны особые актеры. Алиса — глубоко порядочный человек, очень чуткий и отзывчивый внутренне к чужой боли. И вот это ее личное качество мне просто-напросто необходимо. Она может это не просто играть, она может это прожить. В этом смысл моего выбора.